Sic transit gloria mundi
"....сегодня у меня праздник – я еду в Отраду, спускаюсь к морю по скрипучей канатной дороге с разноцветными кабинками, усаживаюсь на лежаке у моря, слушаю песню «Mockinbird» Анаис Митчелл, разглядываю собственные коричневые колени, иду в воду, покрываюсь отчаянными мурашками, заплываю подальше, чтобы понырять; еду домой в расстегнутых сандалиях, с мокрыми волосами и сумкой в песке, переодеваюсь, иду обедать в Толстый Мозес на Екатерининской, Стейкхаус на Дерибасовской или Пале Рояль за Оперным театром, потом гуляю по Приморскому или спускаюсь на Морвокзал, чтобы сесть на пароход и пофотографировать закат с моря; жареные бычки, как их подают в ресторане «Дача», или дорада, как ее запекают Ваня с Аленой, помидоры, которые еще немного – и лопнут оттого, сколько в них сока, вареники с настоящей садовой вишней, сулугуни в лаваше, борщи с пампушками, драники с красной икрой, все грузинские вина от Хванчкары до Саперави и прочая роскошь, доступная мне, покуда я в южном городе, - все это, как ты понимаешь, не очень способствует тому, чтобы вернуться к тебе узкой травиночкой, но я, не поверишь, не поправляюсь.

После того, как преподаватель Алина запретила мне приходить на занятия по академическому вокалу (Одеська музична академiя) с сорванным голосом, я перестала ходить в караоке-бар «Золотой Дюк» на Приморском и петь там, помимо песни Hallelujah, всякого Николая Носкова и Леонида Агутина; зато Кумир Юности Погребижская вытащила меня в Одесский оперный на «Травиату». «Травиата» в Одесском оперном, мама, поется на языке оригинала, но сопровождается украинскими субтитрами, поэтому все выглядит примерно так: мужчина в усах поет даме в красивом платье что-то по-итальянски, а над их головами всплывает текст:
- Вioлетте, я сьогоднi не у дусi. (не в духе)
- Чому?
- Батько приїхав.
- Ви бачились?
- Нi. Вiн не знає, як я тебе кохаю.

Или там.
- Моя загибель вас лякає? (моя смерть вас пугает?)

Или, допустим, либретто:
« Вбiгає Альфред. Закоханi кидаються один до одного в обiйми. Тепер, коли щастя так близько, Вiолетта хоче жити, та сили покидають її. Згодом з’являється i Жорж Жермон, вiн щиро кається у заподiяному. Вioлетта передає коханому на пам’ять свiй портрет i помирає …»

Упаси меня Господь глумиться – я мало что так люблю, как украинский; через две недели я понимала уже любые новости и могла читать с листа без глупых москальских ударений и переводить. Говорить не могу, но коплю любимые слова. «Спокуса» (искушение), «вiдгукається» (откликается), «умова» (условие), «добробут» (благосостояние), а еще, конечно, «красуня» (красавица) и «спiвак» (певец)."
Взято отсюда



А вот еще другой автор о том же походе в Одесский Оперный театр:

"Мы входим. Театр сияет. Лепнина, золотые ангелочки и трогательные надписи к ним «руками не трогать».

Пошловато, а? - шепчу я

- Пошло-непошло, а это его оригинальный вид,- шепчет в ответ Дима и гладит стену.

- Тут, говорит он, были трещины, рука входила. Театр же вообще проваливался. Теперь в фундамент залили жидкое стекло, и если все снова рухнет, он останется, как зубные импланты.

Надо добавить, что Дима- стоматолог.

Звонок. Мы входим в зал. Зал прекрасен. Только кривой. Как будто его сделали руками. Поэтому не важно в каком ряду сидеть кроме первого, все равно видно одинаково. Одинаково не видно.

Выключили свет. Началась увертюра. И тут зазвонили мобильники. Билетерши, как цепные псы стали бегать по залу и ловить владельцев. Это было громко и увертюру заглушало. Кто-то трубно высморкался. В зал, гремя креслами, входили опоздавшие. Билетерши в голос их утихомиривали. Открылся занавес и началось действие. Виолетта была хороша собой, если бы не чахотка. В самый разгар бала она упала в обморок. Оперу пели по-итальянски. А титры на экране бежали по-украински. Значит, она падает. Хор поет и подбегает к ней. Субтитр: Вам погано?

Потом субтитры сообщили что Виолетта гарна жинка и что Альфредо должен увидеться с отцом, маркизом Жермоном. Титр: його батько.

Нам было трудно испытывать катарсис. Потому что мы катались и почти плакали. Объяснить, почему это происходило сложно".